Edinoverie - UnitedFaith

Краткая история Древлеправославной Церкви Ф. Е. Мельников

Отсутствие епископата в старообрядчестве на протяжении длительного времени привело к созданию другой церкви в России, известной как Церковь единоверия (что означает «единая вера» или, по латинскому выражению, «униатская»). Эта церковь служила переходным звеном от старообрядчества к новообрядному православию. Она подчинялась епископам новообрядной церкви, все богослужения в ней совершались по допатриаршим, дониконианским книгам, а обряды, обычаи и традиции соответствовали старообрядческому укладу. Члены этой церкви назывались единоверцами. Само название отражало убеждение, что они исповедуют одну веру с новообрядной церковью. На практике они не имели полного единства веры ни с новообрядцами (то есть с никонианской церковью), ни со старообрядцами.

Церковь Единоверия была официально основана по указу императора Павла I 27 октября 1790 года. Однако подготовка к её учреждению велась почти четверть века. В 1770-х и 1780-х годах в Стародубских слободах жил начитанный и энергичный старообрядческий монах по имени Никодим. Он поддерживал тесные связи с видными государственными деятелями эпохи Екатерины II, включая князя Потёмкина и графа Румянцева-Задунайского. Никодим стремился заручиться их поддержкой в получении епископа для старообрядцев с правом совершения богослужений по древнепечатным книгам. Он представил князю Потёмкину письменное предложение, состоящее из 12 пунктов, в котором призывал к снятию всех анафем и проклятий, произнесённых против двоеперстного крестного знамения и древних обрядов. Также он просил, чтобы не было принуждения к принятию новообрядных практик, чтобы старообрядческие монахи, священники, диаконы и прочее духовенство признавались законными, и чтобы в Стародубский край был направлен епископ, который будет следовать старообрядческим традициям и рукополагать клириков, избранных самими старообрядцами, по древнему чину рукоположения.

Эти предложения были переданы графу Румянцеву, митрополиту Санкт-Петербургскому Гавриилу, митрополиту Московскому Платону и в Святейший Синод. Никодим лично обращался со своими прошениями ко всем этим лицам, и каждый из них обещал даровать старообрядцам Стародуба запрашиваемого ими епископа. Князь Потёмкин даже представил Никодима императрице Екатерине, и она пообещала предоставить епископа. Сам Потёмкин, как сообщал Никодим своим друзьям в Стародубе, «с особым отеческим вниманием согласился просить о епископе» и даже «почти определил, кто из смиренных и богобоязненных людей будет возведён в епископский сан». Однако после того как Никодим покинул столицу, дело затянулось, и начались разного рода обсуждения как в церковных, так и в светских кругах. Лишь 11 марта 1784 года императрица Екатерина издала рескрипт митрополиту Гавриилу, в котором говорилось о том, чтобы «предоставить старообрядцам священников по их прошению и разрешить им совершать богослужения по их древним обрядам». Однако в этом рескрипте вопрос о епископе не поднимался — было лишь указано, что «последуют дальнейшие распоряжения». Но этих распоряжений так и не последовало. Старообрядцы получили только «позволенных» священников. Разочарованный и чувствуя себя обманутым, монах Никодим в том же году заболел и скончался 12 мая, на 39-м году жизни, в самом расцвете сил.

Преемники Никодима в стародубских монастырях продолжали обращаться с прошениями к руководству господствующей церкви с просьбой о предоставлении епископа, но все их обращения оставались тщетными. Ответа не последовало. В отчаянии они писали митрополиту Гавриилу: «Что нам делать? Наши прошения тщетны, жалобы — пусты, слёзы — не замечены, а скорби наши вам безразличны. Мы в растерянности — что ещё можем представить вашему Высокопреосвященству?»_ Несмотря на все усилия, старообрядцам Стародуба так и не удалось получить епископа от новообрядной церкви по открытому и дозволенному пути.

В 1799 году небольшая группа московских старообрядцев обратилась к митрополиту Московскому Платону с новым прошением, изложенным в 16 пунктах, которые во многом повторяли предложения, ранее составленные Никодимом. Подобно Никодиму, москвичи в первую очередь просили снять анафемы, наложенные на двоеперстное крестное знамение и другие подобные обряды. Они также просили признать священников, служащих в старообрядческих общинах, законными и допускаемыми к продолжению их пастырского служения, а совершаемые ими таинства — действительными. Старообрядцы ходатайствовали, чтобы новые священники рукополагались для них с использованием древнепечатных книг и избирались с согласия прихожан. Эти священники должны были совершать все богослужения исключительно по старопечатным книгам, а церкви и антиминсы для старообрядцев — освящаться по древнему требнику. Просители также просили митрополита Платона благословить священников и старообрядцев «составлением крестного знамения двумя перстами, как то было принято в древней Руси». Они просили, чтобы как священнослужители, так и их паства были ограждены от принуждения к совместному богослужению с последователями трехперстия и безбородым духовенством. Однако они допускали, что по личному выбору старообрядец мог бы причащаться в греко-российской церкви — так же, как и просили, чтобы и её члены имели право причащаться у старообрядческого священника. Последний пункт прошения гласил: «Да не будет ни распри, ни разногласия, ни хулы с какой-либо стороны по поводу различия обрядов и употребления разных богослужебных книг»_. Это были все их просьбы. Московские старообрядцы даже не осмелились намекнуть на возможность получения епископа, поскольку надежда на то, что старообрядцам будет дарован архиерей, совершающий службы по старопечатным книгам, казалась совершенно безнадёжной.

Но даже то, что московские прошенники представили митрополиту Платону, по сегодняшним меркам было революционным требованием. Оно подразумевало отказ от реформы Никона, признание её ненужности и бесплодности, признание того, что древние книги и обряды были правильными или, по крайней мере, допустимыми для богослужения, а также то, что проклятия и анафемы, наложенные на них, были неправильными и незаконными. Иными словами, это прошение фактически провозглашало торжество старой веры и почти полную отмену никонианства — по крайней мере, в глазах самих прошенников.

Однако с момента завершения Московского собора 1667 года, окончательно расколовшего Русскую Церковь надвое, никонианская церковь в течение последующих 130 лет последовательно издавала новые акты и сочинения, неустанно осуждая древние обряды и книги, особенно двоеперстное крестное знамение. Среди таких произведений можно назвать «Уветы» патриарха Иоакима, «Розыск» Димитрия Ростовского (впоследствии канонизированного), «Пращицу» Питирима Нижегородского, «Обличение» Феофилакта Лопатинского, «Ответы» архиепископа Астраханского Никифора и другие. Все эти сочинения были изданы с одобрения и благословения Святейшего Синода и выступали с авторитетной позиции господствующей церковной иерархии. Помимо этих книг, были изданы и важные нормативные акты, такие как клятвенное обещание патриарха Иоакима для священников, содержащее страшные анафемы; сфабрикованный собор против несуществующего еретика Мартина Армянина; Требник Феогноста; «Чин присоединения раскольников» 1720 года; и синодальное постановление 1722 года, предписывающее считать всякого, кто крестится двумя перстами, раскольником, «независимо от его принадлежности» (даже если он официально состоит в никонианской церкви и регулярно причащается). Кроме того, полемические предисловия содержались в широко используемых богослужебных книгах, таких как Часослов и Псалтирь, наряду со множеством других указов. Во всех этих сочинениях и документах господствующая церковь анафематствовала и осуждала старообрядцев за то, что они славят Бога по древним книгам — книгам, которые были объявлены ошибочными и еретическими, — и особенно за то, что учат креститься двумя перстами. Сам этот знак осуждался с ужасающей враждебностью как ересь ариан, несториан, македонян и других. В этих сочинениях и актах он поносился такими выражениями, как: «злобное разделение», «дьявольское дело», «бесовская подпись», «врата ада», «дьявольское предание» и другими хулительными эпитетами.

И вот теперь московские старообрядцы, вместе с прежними усилиями монаха Никодима и стародубских прошенников, обращались к митрополиту Платону с просьбой благословить их и их священников на использование именно этого самого «дьявольского предания» и совершение всех богослужений по тем самым древним книгам, которые в течение 150 лет непрерывно осуждались как еретические.

Митрополит Платон оказался в очень сложном положении. Однако долгое царствование гуманной императрицы Екатерины в некоторой степени подготовило его к новому подходу в отношении старообрядцев. Императрица уже разрешила старообрядцам иметь священников, служащих по древним книгам и обрядам, и она поручила епископам предоставлять таких священников старообрядцам. Всё, что оставалось Платону, — это последовать этим путём, что он и сделал, но с колебаниями и многочисленными задержками.

На большинство пунктов московских прошенников Платон добавил: «Сие приемлется». Однако на первый пункт он ответил уклончиво и лукаво. Прошение касалось отмены анафем, наложенных на двоеперстное крестное знамение и подобные обряды, но Платон написал: «Отпустить их от прежде наложенных проклятий, хотя церковь справедливо наложила эти проклятия, что они и сами признают, считая себя связанными ими». Прошеники ничего подобного не признавали и вовсе не просили об «отпущении» — они просили отмены. Но Платон не захотел расставаться с прежними анафемами и проклятиями, тем самым уклонившись от прямого и честного ответа на просьбу старообрядцев.

В пятом пункте прошения старообрядцы просили о примирении тех из них, кто давно «отпал от общения с Греко-Российской Церковью». На это Платон дал решительный отказ: никто, кто ранее принадлежал к Православной Церкви, не может быть допущен «к такому присоединению». Очевидно, что митрополит Платон сам не считал создаваемую им Единоверческую церковь спасительной, а скорее вредной, именно поэтому он столь строго ограждал от неё свою православную паству. Такая точка зрения особенно ясно проявилась и в его ответе на одиннадцатый пункт, в котором прошенники просили допустить возможность как старообрядцам причащаться в Греко-Российской Церкви, так и православным христианам — у единоверческого священника. Платон ответил, что старообрядцам следует «позволить без всякого препятствия», но православным христианам — только «в крайней нужде, в смертельном положении, когда нигде нельзя найти ни православного священника, ни церкви».

Платон явно относился к Единоверию с пренебрежением. Свою позицию — разделяемую Синодом и никонианством — он более полно выразил в итоговом заключении, добавленном к 16 пунктам Единоверия. Прежде всего он указал, что церковь, учреждаемая на основе этих пунктов и его решений по ним, действительно должна называться Единоверческой церковью, а её члены — единоверцами, но не старообрядцами. Во-вторых, он заявил, что заблуждения и ереси тех, кто «отделился», были «ясно и убедительно показаны» во многих «церковно-изданных книгах» (как указано ранее). Он подтвердил: «Положение церкви в этих вопросах остаётся тем же, каким оно было всегда: что древние книги действительно ошибочны и еретичны, а обряды, практики и обычаи, используемые старообрядцами, столь же ошибочны и еретичны — особенно двоеперстное крестное знамение».

Таким образом, создание Единоверческой церкви в 1800 году основывалось на идее, что она допускается лишь временно — в надежде, что её последователи со временем «будут просвещены Богом» и придут к полному согласию с никонианской церковью. Старообрядцы справедливо называли Единоверие «ловушкой» и «сетью». Это был переходный этап, созданный с целью отвлечь старообрядцев от их веры и привести их к никонианству.

На самом деле лишь небольшое число старообрядцев присоединилось к Единоверию, и вначале оно с трудом выживало. Старообрядцы быстро распознали в нём опасную ловушку и избегали его. Лишь при царствовании императора Николая I Единоверие стало значительно расти, когда власти начали насильственно загонять в него старообрядцев, отнимая у них храмы, часовни, монастыри и скиты, вместе с ценным церковным имуществом, и передавая всё это единоверцам. Благодаря этой конфискованной собственности Единоверие расцвело, стало богатым и многочисленным, но одновременно — всё более ненавидимым и чуждым для остальной части старообрядческого мира.

Даже сами единоверцы чувствовали себя неуютно в своём странном положении: они были ни полностью никонианами, ни старообрядцами. Они служили по древнепечатным книгам, соблюдали старые обряды и обычаи, имели священников, пользующихся теми же книгами. И всё же они оставались зависимыми от никонианских епископов и Святейшего Синода, который продолжал смотреть на них как на раскольников-невежд, непросвещённых и чуждых ценностям Синода. Более того, Синод продолжал издавать публицистические сочинения, наполненные оскорблениями и осуждением древних обрядов и богослужебных книг. Молитвословы, Псалтири и Часословы всё так же печатались с обвинениями против двоеперстного крестного знамения, клеймя его как армянскую ересь.

Таким образом, единоверцы, находившиеся под властью никонианской церкви, должны были молча принимать все эти осуждения, включая проклятия в адрес самих себя и своих собственных обрядов. В результате Единоверие было далеко от подлинного единства с никонианской церковью, а само название «единоверцы» звучало скорее как насмешка, чем как настоящее наименование.

На протяжении более чем столетия единоверцы неоднократно обращались в Святейший Синод с настойчивыми просьбами о предоставлении им собственного епископа — такого, который разделял бы их веру и литургические обряды. Однако каждый раз они сталкивались с решительным отказом. В ответ на одно из таких прошений Синод даже направил секретный запрос ко всем епископам, с вопросом, допустимо ли назначить единоверцам епископа. Большинство епископов ответили отрицательно, выразив мнение, что Единоверие не только бесполезно для Церкви, но даже вредно. Некоторые прямо называли единоверцев полураскольниками или откровенными раскольниками. Даже после 1905 года, когда старообрядцам была дарована религиозная свобода, единоверцам по-прежнему отказывали в назначении собственного епископа. Они также неоднократно обращались в Синод с просьбами отменить анафемы, провозглашённые на соборах 1653 и 1667 годов, а также отозвать все оскорбительные выражения и осуждения в адрес древних обрядов, содержащиеся в прежних полемических сочинениях. В ответ Синод в 1886 году издал лишь утешительное заявление, утверждая, что эти полемические книги якобы являются частным мнением отдельных лиц, а анафемы были направлены исключительно против раскольников за их отпадение от церкви. Разумеется, ни старообрядцы, ни единоверцы, ни даже сами составители этого заявления не верили в такую трактовку, так как она была очевидно ложной. Даже после этого «разъяснения» полемические книги продолжали издаваться с оскорблениями в адрес древних обрядов, а в предисловиях к богослужебным книгам всё так же содержались обвинения в ереси против двоеперстного крестного знамения.

Цель, поставленная перед Единоверием его основателем — митрополитом Платоном, заключалась в искоренении старой веры посредством учреждения, которое даже сами единоверцы называли «иезуитским». И эта цель постепенно осуществлялась. Со временем многие единоверческие приходы утратили свой старообрядческий облик, и сами основания старой веры в них начали разрушаться, превращая их в нечто почти никонианское.

После 1905 года, с провозглашением свободы вероисповедания в России, руководители Единоверия стремились укрепить его и сохранить старообрядческие традиции и облик. Однако для успеха Единоверию было необходимо избавиться от иерархической зависимости от Синода. Им был нужен собственный единоверческий епископ — просьба, которую они безуспешно высказывали в течение многих лет. Лишь после большевистской революции, на заседании Поместного собора никонианской церкви в Москве, было наконец решено предоставить единоверцам епископов, но только в форме «викариев», то есть вспомогательных епископов, подчинённых правящим архиереям никонианской церкви. Когда же бывшая господствующая церковь сама раскололась на несколько ветвей — тихонитов или патриархийную церковь во главе с митрополитом Сергием (известную как сергиевская церковь), обновленческую (живоцерковную) церковь, солдатскую церковь, липковскую церковь, украинскую автокефальную церковь и другие — единоверцы провозгласили свою церковь независимой, а свою иерархию — более не зависимой от какой-либо из этих новых церквей.

Только после всех этих событий одна из этих церквей — Сергиевская церковь — издала декрет о старообрядческих богослужебных книгах и обрядах 10/23 апреля 1929 года, без какого-либо прошения ни со стороны старообрядцев, ни даже со стороны единоверцев:

1) Мы признаём:

• Богослужебные книги, напечатанные при первых пяти русских патриархах, как православные;
• Обряды, почитаемые многими православными, единоверцами и старообрядцами, как спасительные по своему внутреннему смыслу;
• Двоеперстное крестное знамение, символизирующее Пресвятую Троицу и две природы в Господе нашем Иисусе Христе, как обряд, несомненно употреблявшийся в древней Церкви и бывший благодатным и спасительным.

2) Мы отвергаем и отрицаем всякие пренебрежительные выражения в отношении древних обрядов, особенно двоеперстного крестного знамения, где бы они ни встречались и кем бы ни были произнесены.

3) Мы отменяем и аннулируем анафемы, произнесённые патриархом Макарием Антиохийским и другими епископами в феврале 1656 года, а также анафемы соборов 1656 и 1666–1667 годов, которые стали камнем преткновения для многих ревнителей благочестия и привели к расколу Святой Церкви.

Этот указ был издан слишком поздно — более чем через два с половиной столетия слишком поздно. Он должен был быть провозглашён на следующий день после завершения Собора 1667 года. Даже в 1682 году, когда в Московском Кремле проходили знаменитые «споры о вере», «ревнители благочестия» умоляли как патриаршую, так и царскую власть «исправить православную христианскую веру, чтобы Церковь Божия пребывала в мире и единстве, а не в разделении и вражде». В то время Церковь ещё могла остаться единой, и раскола, разделившего её надвое, можно было бы избежать. Именно тогда следовало бы провозгласить: что древние книги — полностью православные, что обряды древней Церкви — спасительные, и что двоеперстное крестное знамение, за которое была пролита столь великая кровь по всей стране, — действительно благодатное и спасительное. Если бы это было сказано тогда — история и Церкви, и России сложилась бы совсем иначе.

Понадобилось более 250 лет, чтобы Сергиевская церковь наконец признала истины, которые были очевидны каждому благочестивому ревнителю ещё тогда. Это запоздалое признание, конечно, является справедливым приговором всему никонианскому столетию. Однако сам указ должен был быть более ясным и конкретным. В нём ничего не было сказано о нововведениях Никона, о реформах Петра Великого и Синода, о кровавых гонениях, о миллионах святых мучеников, пострадавших вследствие этих событий. Ничего не было сказано и о необходимости пересмотра всей никонианской реформы и почти трёхвековой истории Церкви. Такой пересмотр не может быть осуществлён решением одной лишь церкви — Сергиевской, тем более что этот указ, вероятно, был вынужденным шагом в ответ на хаос того времени и потому возможно не был искренним или продиктованным истинным убеждением. В делах такого рода не может быть ни двусмысленности, ни лукавства, ни неискренности — всё должно совершаться честно, открыто и свято.

Ни Единоверие, ни Старая Вера до сих пор не дали ответа на этот «Указ» Московской Патриархии. В условиях безбожного ига в России невозможно свободно обсуждать церковные и религиозные вопросы. Для этого нам следует дождаться лучшего времени.

СОВРЕМЕННОСТЬ

Очевидно, что старое отношение сохраняется, несмотря на так называемое «снятие» анафем, произошедшее десятилетия спустя после выхода этой книги. Никониане не признают ничего, кроме своего, о чём свидетельствуют и недавние переходы двух священников, которых приняли лишь как мирян! Это — вопиющее беззаконие. Всё это соответствует всей двуличной политике, которую они вели, и двойной цели самого Единоверия. Простое наблюдение показывает: действует ли намерение Единоверия? В любом единоверческом приходе, существующем сколько-нибудь продолжительное время, сохранились ли традиции благочестия и образ жизни? Или же, наоборот, произошло разложение, и вялость никонианского богослужения вместе с утратой традиционного благочестия заразили единоверческое общество? Безусловно, произошло последнее. В конечном счёте, Единоверческая церковь должна прекратить называть себя старообрядческой. Они могут надевать старообрядческое облачение, но по сути остаются новообрядной, никонианской церковью.